Так он ходил по земле, бросал семена, готовился к своей первой жатве и стал считаться фермером.

Но однажды ночью в первое лето, которое он жил так далеко от моря, как только может жить избегающий его человек, он был разбужен невозможным, но таким знакомым шумом! Дрожа в постели от возбуждения, он прошептал: «Нет, нет, невозможно… это… конечно, я сошел с ума! Но… я же слышу!»

Распахнув двери дома, он посмотрел на пшеничные поля. Потом бессознательно поднялся на галерею, и был околдован тем, что увидел. Ухватившись за перила и мигая слезящимися глазами, он вглядывался в даль.

Там, в потоках лунного света, на плавно возвышающихся холмах пшеница волновалась, как волны под приливным ветром. Огромный Тихий океан пшеницы терялся в дали, а дом казался сейчас кораблем, стоящим посреди него в затишье.

Он оставался наверху полночи, изумленный своим открытием, затерянный в глубинах этого моря на суше. В следующие годы канат за канатом, доска за доской он переделывал свой дом, доводя его до размеров, вида и очертаний корабля, на котором плавал под самыми свирепыми ветрами и в самых глубоких водах.

— Хэнкс, сколько лет мы не видели воды?

— Двадцать лет, капитан.

— Нет, со вчерашнего утра.

Когда он вернулся в кухню, сердце его сильно билось. Барометр на стене затуманился, блеснул лучик света и заиграл на старых морщинистых веках.

— Не хочется кофе, Хэнкс. Только… стакан чистой воды.

Хэнкс вышел и вернулся.

— Хэнкс? Обещай, что похоронишь меня рядом с ней.

— Но, капитан, она… — Хэнкс умолк. Кивнул. — Рядом с ней. Да, сэр.

— Хорошо. А сейчас дай мне стакан.

Вода была вкусна. Она шла из подземных морей и имела вкус сна.

— Один стакан. Она была права, Хэнкс, знаешь ли. Никогда не ступить на сушу. Она была права. Но я ей все-таки донес стакан воды с суши, и суша эта была в воде, что прикоснулась к ее устам. Один стакан. О, если только можешь!..